ВОСЬМОЕ ЧУДО

[Очерк «Непопулярного философа», написан в 1889 г.]

Совсем недавно мне довелось погулять в долговязой тени восьмого чуда света — гигантской железной морковки, известной под именем Эйфелевой башни. Настоящее дитя своего века: исполинская по своим размерам, совершенно бесполезная и такая же неустойчивая и зыбкая, как и республиканская по­чва, на которой она возведена. И к тому же не не­сущая никакой моральной нагрузки, в отличие от семи своих предшественников: ни малейшего атави­стического пережитка, которым она могла бы гор­диться. В плане полезности этот архитектурный Левиафан 1889 года уступает даже нью-йоркской статуе Свободы — этой предполагаемой сопернице древнего Фароса. Сей монумент является одним из поганых грибов современного предпринимательства, выросшим на почве лукавой спекуляции, чтобы притягивать к себе полчища мух в виде туристов со всех четырех стран света. И с этой задачей башня впол­не добросовестно справляется. Даже великолепное инженерное решение ни на йоту не добавляет ей полезности. И даже «непопулярный философ», глядя на нее, не может сдержать восклицания: «Vanitas vanitatum; omnia vanitas». Так есть ли теперь у современной цивилизации моральное право задирать нос и насмехаться над ее древней, старшей сестрой?*
Чудеса света — семь языческих шедевров — в настоящее время вне конкуренции. Почитатели месье де Лессепса* могут сколько угодно строить не­довольные гримасы, оглядываясь назад, на эстака­ду, построенную Дексифаном за три столетия до нашей самодовольной эры, — астральные атомы са­мого Дексифана и его сына Сострата из Книда* могут пребывать в полном покое, не терзаясь ощу­щением зависти. Архитектура мраморной башни Фароса, возведенной в честь «богов, Спасителей, для блага моряков», по сей день остается непревзойденной; во всяком случае, в плане общественного блага. И даже установление на Лонг-Айленде статуи Свободы ни в коей мере не умаляет спра­ведливости этого утверждения.
Все чудеса нашего времени остаются только снами, а то и кошмарами, а в будущем столетии, кото­рое уже не за горами, и вовсе превратятся в призраки. Все это вскоре пройдет и бесследно исчезнет. Завтра или послезавтра в Египте могут случиться сейсмические возмущения, земля «разверзнется» и проглотит воды Суэцкого канала, превратив его в непроходимое болото. Какой-нибудь terremotos, или, того хуже, succussatore, как их называют в Южной Америке, может приподнять Лонг-Айленд вместе с его «Свободой» и зашвырнуть их на добрую сотню футов в воздух, чтобы сбросить оттуда в водную мо­гилу, навсегда похоронив под толщей неисчислимых соленых слез Атлантического океана. Кто знает? «Non deus praevidet tantum sed et divini ingenii vlri»*, — говорит лукавый Цицерон в своем трактате «De di-vinatione», посвященном космическим феноменам. То же самое может грозить и бывшей Лютеции — нынешнему Парижу или же нашим Британским островам. Нет, никогда Бог не предсказывал появление божественного интеллекта у человека; однозначно — никогда. И чувства Цицерона тоже не изменились бы, если бы он прочел в свое время «War Cry» или же встретился с парочкой адвентистов. А что стало бы с Цицероном, если бы он встретился с современ­ным материалистом? Как бы он себя чувствовал? — спрашиваю я себя. Признал ли бы он, что озадачен, или же сказал бы, как сказал Иов новому философу, своему гонителю: «Не Ты ли вылил меня [со­временную мудрость], как молоко, и, как творог, сгустил меня [ее]» [Иов, X, 10], чтобы дать нам по­нять, что он имеет в виду?
Где вы, о реликвии былой языческой славы! Сле­дует ли нам искать вас в солярных мифах или же тешить себя надеждой увидеть перевоплощение ви­сячих садов Вавилона в стеклянном и железном ките с двумя гигантскими стеклянными зонтиками, име­нуемом «Хрустальным дворцом» Кристал-Паллас? Мы гоним от себя эту кощунственную мысль! Так что беспокойный призрак надменной Семирамиды (если таковой еще существует) может по-прежнему любоваться собственным творением в астральной галерее нетленных образов, называя его «непревзой­денным». И Мавзолей в Артемисии попрежнему за­тмевает гордые храмы, посвященные «богам фондовой биржи, — истребителям совместного капитала».
Эфесский храм Дианы, есть ли на свете святили­ще, которое могло бы сравниться с тобою в поэтич­ности?! Современные статуи, конные или пешие, заполонившие ныне залы Французской выставки, есть ли среди вас хотя бы одна, способная повергнуть в краску астральный фантом Олимпийского Юпитера, работы Фидия? Кому из скульпторов или художни­ков нашей гордой эры современный Филипп из Фессалоники мог бы адресовать свои слова, посвящен­ные богоподобному греческому ваятелю: «О Фидий, либо Бог спустился с небес на землю, чтобы явить тебе свой облик, либо ты вознесся в небеса, чтобы лицезреть Бога!»

*«Несомненно лишь то, что мы — (не) люди и что Мудрость (не) родилась с нами». И не умрет с на­ми, — можем добавить мы.

Длинные ряды керамики и бронзы, хитроумного оружия, игрушек, обуви и прочих вещей ежедневно предстают перед глазами восхищенной публики в павильонах Парижской выставки. Но «непопулярный философ», не колеблясь, променял бы их на возмож­ность хоть одним глазком взглянуть на коллекцию м-ра Флиндерса Петри*, выставленную ныне в Ок­сфордских корпусах. Эти уникальные сокровища со­всем недавно были извлечены изпод земли в ходе раскопок в Кахуне и датированы периодом двенадцатой династии. Если сравнивать индустрию XIX ве­ка н.э. и XXVI века до н.э. (принимая, во избежа­ние ненужных дискуссий, хронологию современных антикваров и землекопов), то пальму первенства сле­дует присудить последней, и обоснованность этого решения легко доказать. Уникальность всего этого оружия, домашней и сельскохозяйственной утвари, иноземных мер весов, ожерелий, игрушек, цветных нитей, ткани и обуви, выставленных ныне на обо­зрение, состоит в том, что они переносят нас в прошлое, во времена Еноха и Мафусаила, если верить библейской хронологии. Все эти экспонаты относят­ся, как нам говорят, к двенадцатой династии, пра­вившей, согласно вычислениям археологов, за 2600 лет до н.э.; то есть по ним мы можем судить, какую обувь носили за 250 лет до потопа. Сама мысль о возможности поглазеть на сандалии, которые, воз­можно, свалились с ног первого гроссмейстера и ос­нователя масонства, Еноха, в тот момент, когда «Бог взял его», должна наполнять благоговейным восторгом сердце каждого масона, верящего в книгу «Бытие». Каким жалким и малозначительным представ­ляется удовольствие обонять запах юфти в обувном павильоне Парижской выставки перед лицом этой грандиозной возможности! Ни один истинный масон, верящий в «благочестивого Еноха, первенца Каина-Сифа-Иареда», Ханоха-Посвятителя, не должен стремиться сейчас в веселый Париж, имея под рукою такое сокровище.
Но у нас есть еще пирамиды Египта, оставленные нам, дабы мы могли восхищаться ими и ломать го­лову над их все еще не решенной загадкой. Пира­мида Хеопса и в нашем столетии остается таким же чудесным Сфинксом, каким она была во времена Геродота. Правда, мы видим теперь только ее ске­лет, в то время как «отец истории» мог изучать ее внешнее облачение, сложенное из белоснежного мрамора, чистоту которого, впрочем, нарушала, судя по его сообщению, запись о 1 600 талантах* (*1 444 000 фунта, в пересчете на английские деньги), истраченных только на редиску, лук и чеснок для рабочих. Давайте не будем торопиться отвращать свой обо­нятельный орган от аромата столь прозаичных про­дуктов. Ибо древние обладали мудростью, превосходящей наше современное понимание. Давайте поду­маем, прежде чем выносить свой вердикт, чтобы не заблудиться в собственном кажущемся всезнайстве. Ведь этот лук и чеснок могут оказаться такими же символическими, как и Пифагоровы бобы. А пото­му запасемся терпением и будем смиренно ждать, пока уровень наших знаний не станет более высо­ким. Quien sabe? Прекрасное внешнее покрытие обеих пирамид — Хеопса и Сен-Саофиса — исчезло, съеденное дворцами Каира и других городов. А вместе с ним исчезли и вырезанные на них надписи и замысловатые иератические символы. Разве сам «отец истории» не признает, что не любит распро­страняться о божественных вещах, и разве не избе­гает он разговоров о символике? Обратимся же за просветлением и помощью к великим ученым востоковедам, изобретателям греческой речи и аккадско­го лампезука. Мы слышали уже немало странных историй. И возможно, когда-нибудь мы узнаем, что «редиска, лук и чеснок» — это те же самые «соляр­ные мифы», и нам станет стыдно за свое былое невежество.
Но что случилось с последним из семи чудес света? Где нам искать останки бронзового гиганта, Ко­лосса Родосского, чьи могучие стопы опирались на две дамбы, превращая статую в подобие ворот, охра­нявших вход в гавань? Меж его ног на всех пару­сах проносились корабли, и матросы спешили при­нести жертвы, чтобы умилостивить или возблагода­рить богов моря. История сообщает нам, что этот шедевр ученика Лисиппа, на сооружение которого он потратил двенадцать лет своей жизни, был частично разрушен землетрясением в 224 г. до н.э. И еще 894 года статуя продолжала существовать в руинах. Историки не склонны сообщать своим читателям, что стало с развалинами шести не сохранившихся чудес света, а также то, что каждый великий народ имел собственные семь чудес. Взять хотя бы Китай с его фарфоровой Нанкинской башней1, ныне существующей, как сообщает автор «Китайской истории», толь­ко в виде «разрозненных кусочков в стенах крестьянских хижин». Ну так вот: в старых хрониках упо­минаются слухи о том, что злополучный Колосс был продан какомуто еврею.
В магазинчиках, которые содержат в Москве рус­ские староверы, временами можно найти уникальные и удивительные книги. Однажды автору удалось обнаружить объемистый том на славянском языке под названием «Деяния, церковные и мирские, опи­санные в хрониках Барония, собранных в старинных монастырях; переведенных с польского и напечатанных в стольном городе Москве в год 1791 от Рож­дества Христова». В этом уникальном издании, изобилующем архаическими фактами и высказывания­ми, изложение исторических событий, среди которых немало давно позабытых, начинается 1 годом. А под 683 годом н.э. на странице 706 читаем:
Сарацины, разорив и разграбив Ромейские земли, распространили свой разбой еще и на море (Оригинальный текст этого фрагмента записан старым
церковнославянским языком, витиеватую образность которого нам вряд ли удастся передать при переводе). Их вождь Магувий, могучий и ужасный, вернувшись на остров Родос, направился к стоявшему над Родосской гаванью бронзовому идолу, которого звали Колоссом (sic) и величали седьмым чудом света. Высотою он был в двад­цать и одну сотню футов (stopa) (Некоторые классики ограничивали его высоту 105 футами, или 70 локтями.). С тех пор как верхняя часть идола рухнула на землю, его покрыла земля и облепили мхи, но нижняя его часть до того самого дня оставалась целой. Магувий велел опрокинуть оставшиеся без туловища ноги и продал их, вместе со всем остальным, одному еврею. Печален был конец этого вселенского чуда.
В другом месте хронист добавляет, что еврея зва­ли Аарон из Эдессы. И Бароний не единственный, кто сообщает подобного рода информацию. Другие авторы прежних столетий дополняют также, что еврей, разбивший Колосс на куски с помощью сарацинских воинов, нагрузил потом его обломками 90 верблюдов. Цена собранной бронзы на восточных рынках составила 36 000 фунтов в пересчете на английские деньги. Sic transit gloria mundi.
Более того, еще до еврея и мусульман родосцы получили, как говорят, крупную сумму денег от набожных спонсоров на восстановление и возрождение Колосса, но надули и своих богов, и своих современников. Деньги они поделили, а во избежание судебного преследования эти честные держатели ка­питала взвалили всю вину на Дельфийского оракула, который запретил им, по их собственному утверждению, поднимать Колосс из руин. Так исчезло последнее чудо древнего языческого мира, уступив место новому чуду христианской эры — вечно спе­кулирующему и ищущему выгоду еврею. В славянском фольклоре существует легенда — или, возможно, пророчество? — согласно которой по прошествии бесчисленных столетий, когда наша планета вконец состарится и обветшает от бесконечной суеты, тайных спекуляций и геологической активности, этот «лучший из всех возможных миров» (по оценке д-ра Панглосса) будет куплен на торгах евреями, пущен ими на металлолом и размельчен в бесформенную массу, из которой они скатают шарики для удобства исчисления. После этого сыновья Авраама и Иакова рассядутся в кружок на корточках вокруг печальных останков теперь уже окончательно разрушенного мира и будут обсуждать, как им лучше отвезти все это на следующий еврейский базар, чтобы всучить какому-нибудь простаку-христианину, подыскивающему для себя подержанную планетку. Такая вот легенда.
Если это пророчество и не совсем корректно, то, во всяком случае, поучительно. Ибо если Колосс Родосский мог быть продан с такой легкостью как бронзовый лом какому-то еврею, то и у каждого венценосного Колосса Европы есть все основания опасаться той же участи. Где гарантия того, что каждый соверен не попадет рано или поздно в руки еврейства, если отдельные подобные случаи уже имели место в истории? А если читатель начнет энергично трясти головой в знак несогласия и скажет, что эти царственные Ко­лоссы сделаны не из бронзы, но взошли на свои троны «Божьей Милостью» и являются «Божьими помазанниками», мы смиренно напомним ему о том, что «Бог дает, и Бог берет» и что Бог «не смотрит на лица». И к тому же не следует забывать, что в этом деле как-то незаметно и ненавязчиво участвует карма. Лишь немногие монархи могут похвалиться тем, что еще не задолжали по гроб жизни тому или иному еврейскому королю: золотые троны и голодные подданные. Да и «Господь», милости кото­рого они обязаны своим воцарением, — все, от по­койного короля Сулука* до последнего болгарского князя — это все тот же Эль-Шаддай, всемогущий, всесильный Иегова-Саваоф — бог, которого они или их отцы (что абсолютно безразлично тому, «для кого тысяча лет как один день») воровским манером вынесли из «святая святых» и заточили в своих собственных алтарях. Но справедливости ради следует признать, что именно сыны Израилевы являются его законными детьми, его «избранным народом». А это означает, что, если в один прекрасный день евреи, требуя компенсации за причиненный ущерб, действительно утащат на металлолом последнего короля, их действия можно будет расценить как запоздалый суд нерасторопной Немезиды, предшествующий еврей­скому переустройству и перекрашиванию всей планеты с целью заново придать ей товарный вид.